Николай Макаров: «Археология — это когда ты успеваешь спасти прошлое, прежде чем его уничтожат природные катаклизмы и техногенная цивилизация»

Археолог Николай Поликарпович Макаров — человек, посвятивший жизнь исследованию прошлого Красноярского края, прежде чем оно исчезнет. В интервью с учёным — путешествие сквозь 70 десятилетий с детства в затопленном Приангарье до международных экспедиций по Сибири.

Мы поговорили о научных открытиях и полевых буднях, нелегком пути в профессию, утерянной родине, сохранённой памяти и создании уникального отдела в Красноярском музее. Это история о том, как настойчивость, увлечённость и любовь к Сибири формируют настоящего исследователя.

— Знаем, что Вы родились на Ангаре. Расскажите о своей родине, о родителях и в целом — о детстве.

— Если коротко, Ангара — это, конечно, любимая река. Здесь мы могли с утра до вечера беззаботно купаться, загорать. Всё это было до первого класса, как и у большинства ангарцев, которые выросли на этой большой сибирской реке.

Родители — служащие. Отец — офицер милиции, а мать много лет проработала заведующей библиотекой райкома партии и исполкома. Моё детство было связано со спортом, который потом прочно вошёл и в школьные годы. Я занимался гимнастикой: в шестом классе уже стал чемпионом района и удерживал этот титул до десятого класса. Также были успехи в настольном теннисе и шахматах.

Наверное, главное в моём детстве — это спорт, летний отдых и обычная беззаботная жизнь деревенского мальчишки. Ну и рыбалка, конечно. Ангара и рыбалка всегда рядом. Хотя я себя крутым рыбаком не считаю. Ловили ельчиков, сорожек. Уже постарше, с отцом выезжали на более «благородную» рыбу — хариуса. Рыбалка была одним из увлечений, но не круглогодичным — всё-таки сибирский климат. До сих пор сохраняю уважение и к рыбе, и к рыбалке.

— Сейчас Ваш дом на Ангаре исчез. Как это произошло?

— Моя родина, Кежма, районный центр, который дожил до трёхсотлетия. Исчезло село по простой причине: все понимают, что такое гидроэлектростанции. Очередная — Богучанская ГЭС — при заполнении водохранилища сначала уничтожила село: его сожгли, чтобы потом не было последствий, а затем затопили.

Так моя родина исчезла. Увы, я теперь не могу даже приехать на могилу отца. И тогда, и сейчас среди ангарцев восторга от строительства этой ГЭС не было. Но это уже случилось. Факт остаётся фактом: большая часть района, Кежемского, по названию того самого районного центра, ушла под воду. Исчезла физически из моей жизни, но не из памяти.

— Школьные годы прошли тоже на Ангаре?

— Да, конечно. Мы жили в школьном городке, буквально в нескольких десятках, максимум сотне метров от спортзала и спортивной площадки. Понятно, что все мальчишки, и я в том числе, с удовольствием гоняли в футбол, занимались в спортивных секциях. Это удобное сочетание — школа, дом, спорт — всё рядом. Поэтому для меня школьные годы тесно связаны и с местом, где мы жили.

— С одноклассниками сейчас встречаетесь?

— Да, но, к сожалению, с годами это происходит всё реже. Кто-то уходит из жизни. Всё-таки предстоящий юбилей — 70-летие — уже такой возраст не только пенсионный, но и, можно сказать, почтенный. Но когда встречаемся, всегда с удовольствием вспоминаем беззаботные школьные годы. Думаю, это традиция не только наша, но и общая для всей страны.

— Вы хорошо учились в школе и сразу поступили в институт?

— Я бы не сказал. Учился легко, без особого напряжения — на «четвёрки» и «пятёрки». Было, конечно, разгильдяйство: дома особо не занимался, всё нагонял на уроках. Потом это, увы, сказалось и в вузе. Так что отличником не был, но учился довольно ровно.

В институт поступил не сразу. Разгильдяйство подвело. Оказалось, что сдавать надо было не только выпускные предметы, но и за восьмой-девятый классы. Тогда ещё была десятилетка. Я этим не занялся, поэтому с первого раза поступить не удалось. К тому же конкуренция тогда была высокой — до десяти человек на место. Но на следующий год открыли ещё одну группу, конкурс стал проще, и поступить получилось легче.

— Как и когда археология пришла в Вашу жизнь?

— Я поступил на исторический факультет, чтобы стать учителем. Пошёл туда из любви к истории. И там, на первом курсе, появился археологический кружок, вокруг которого сложилось общение, практика. Тогда я понял, что хочу быть не просто школьным историком, а профессиональным археологом. Хотя это было непросто — вакансий археологов в крае практически не было.

Причём интерес к археологии возник случайно. Так получилось, что моя родина, которая тогда ещё не была затоплена, стала местом моей первой археологической практики — мы проходили её как будущие преподаватели истории. И вот там я впервые понял, что археология — это то, чем я хотел бы заниматься всерьёз и постоянно. Тем более родные места этому способствовали — всё было рядом, знакомо. При этом я и представить не мог, что здесь окажутся такие богатые древности. В итоге археология меня «затянула».

— Почему после института Вы пошли работать в музей?

— Скажем так, не сразу и не без проблем. Почему сейчас вспоминаю это с улыбкой? Потому что сейчас опять обсуждают возврат распределения специалистов. Тогда оно было обязательным, и меня распределили работать в школу. Я знал, что в краеведческом музее есть единственная вакансия археолога. Пытался туда устроиться — приходил много раз, но получал отказы. Не прямые, но меня всё время «отодвигали». Я обращался туда больше десяти раз.

В итоге повезло: в ГорОНО, куда я был направлен по распределению, одной из начальниц отдела оказалась моя землячка, ангарка с Кежмы. Благодаря ей мне разрешили нарушить правило обязательного распределения. К тому моменту у меня уже была кооперативная квартира — помогли родители. В итоге дирекция музея смилостивилась, видя мою настойчивость, и меня приняли. Так я стал сотрудником музея в 1978 году.

— Вы бы хотели сменить работу и работать, например, в вузе?

— На самом деле, я работал по специальности. Тогда разрешалось официальное совмещение только в педагогической сфере — максимум на полставки. Поэтому я вёл кружки: археологический во Дворце пионеров, в школах, где я параллельно преподавал историю. Эти кружки, а потом и преподавание в школах — в том числе в Школе космонавтики и на краевой станции юннатов— помогли мне сохранить связь с педагогикой.

После защиты диссертации я получил учёную степень, и меня начали приглашать преподавать в вузы. Сначала в Аграрный университет Красноярска, потом в Педагогический университет, в бывший Политех, а затем и в Сибирский федеральный университет. Получился такой профессиональный рост: ты работаешь, копишь материал, защищаешься — и открываются новые возможности, уже не только в школах, но и в вузах. Так продолжается до сих пор.

— Где и что Вы сейчас преподаёте?

— Сейчас преподаю в Сибирском федеральном университете, а раньше —в своей альма-матер — на историческом факультете Педагогического университета. Еще работал в Аграрном университете и других вузах.

Предметов, честно говоря, слишком много, чтобы этим гордиться. Это скорее отражение не самой лучшей ситуации в нашем образовании, особенно в высшей школе. Преподавал самые разные дисциплины — от общих, таких как, культурология, археология, этнография, до специальных исторических курсов. В педагогическом университете на кафедре музеологии вёл предметы, связанные с музейным делом: атрибуция музейных предметов, реставрация, консервация. Ну и, конечно, археология и этнография.

— В музее много лет существует отдел археологии и этнографии, которым Вы руководите со дня основания отдела. Как он появился, и кто вошел в его состав?

— Тут мне тоже повезло. Я знал, что это направление существует с первых дней музея. Но раньше это было время энтузиастов-одиночек. После защиты диссертации, получив учёную степень, я смог выступить с инициативой создать полноценный отдел. Идею поддержали в музее, в частности директор Валентина Михайловна Ярошевская, и тогдашнее управление культуры.

Так был создан отдел, который я задумал как комплексный — объединяющий археолога, этнографа, палеонтолога и антрополога. Сначала его назвали отделом древней истории. Потом, с изменениями в стране и музее, название сменилось. Сейчас это отдел археологии и этнографии.

В его состав вошли наши коллеги, выпускники исторических факультетов Красноярска и Кемерово: Михаил Семёнович Баташев, Данилейко Виктория Александровна — этнографы, Фокин Сергей Михайлович и Александр Сергеевич Вдовин — археологи, некоторое время назад — Татьяна Михайловна Савенкова (Рейс) — антрополог. Сотрудничали с нами и такие крупные специалисты, как Николай Дмитриевич Оводов и Николай Васильевич Мартынович.

Наш отдел сформировался на стыке археологии и смежных дисциплин. Именно это, я считаю, и позволило нам добиться заметных результатов.

— Красноярский музей всегда привлекал внимание своей коллекцией по археологии и этнографии не только отечественных, но и зарубежных ученых. С кем Вы работали?

— Скажу скромно: всё-таки мы не академический институт, и возможности у музея более ограниченные. Но международные контакты у нас были и есть. Например, экспедиции, которые мы проводили на пещере Еленева, были нашими собственными, но при этом мы сотрудничали с зарубежными коллегами.

Много лет мы работали с профессором Дэвидом Андерсоном из Абердинского университета в Шотландии. Вместе с ними мы издали несколько тематических сборников, проводили международные конференции. Абердинский университет до сих пор наш многолетний партнёр. Кроме того, мы передавали коллекции в институт геологии в Глазго, в основном это касалось палеонтологических материалов. Так что международные связи у нас довольно крепкие.

— К каким результатам привело международное сотрудничество?

— Один из крупнейших проектов — воссоздание Приполярной переписи 1926 года. Тогда ещё русская культура не так сильно повлияла на коренные малочисленные народы Севера, и этот проект оказался очень ценным. В итоге мы подготовили сборник, который сначала вышел у нас, а потом в Великобритании.

Также мы занимались созданием базы данных по архивным фотографиям и негативам столетней давности. Были совместные гранты с Великобританией, и некоторые из них даже признали лучшими по качеству выполнения, например, Британская библиотека нас отмечала.

Сейчас мы продолжаем работать с накопленными материалами. Конечно, политическая ситуация осложнила международные контакты. Как мы видим, проблемы затронули и спорт, и науку. Но несмотря на это, мы продолжаем участвовать в международных конференциях. Они проходят в Красноярске, Монголии, предстоит конференция в Китае. Мы остаёмся постоянными участниками и надеемся на продолжение сотрудничества.

— В музее на протяжении более 100 лет работали многие известные ученые. Как Вы сохраняете наследие своих предшественников?

— Самое главное — сохранить имена тех, с кого всё начиналось. Мы поставили задачу рассказать обо всех наших предшественниках. Практически эту задачу выполнили: подготовили публикации, статьи, книги о тех, кто работал здесь до нас. Мы общаемся с их родственниками, проводим конференции их памяти. Например, у нас прошло несколько крупных мероприятий — к 100-летиям или 125-летиям выдающихся исследователей Николая Константиновича Ауэрбаха и Бориса Осиповича Долгих.

В этом году у нас более скромное событие — 120-летие Владимира Геннадьевича Карцева, его крупный юбилей будет через несколько лет и совпадёт с юбилеем его сокурсника Александра Фёдоровича Каткова и выдающегося этнографа Бориса Осиповича Долгих. Мы надеемся провести к этим датам хорошие международные или хотя бы всероссийские конференции.

Главное — постоянная работа: мы изучаем архивы, встречаемся с родственниками исследователей, собираем материалы и, конечно, публикуем их. Это наш вклад в сохранение памяти о предшественниках.
В.И. Громов и Н.К. Ауэрбах за обработкой коллекций Афонтовой горы. Фото: фонды Красноярского краеведческого музея

— Работа археолога невозможна без экспедиций. Сколько их было и какие Вам особенно запомнились?

— Экспедиций было очень много. Практически ежегодно, а иногда несколько раз в сезон. Мы исследовали разные территории. Приангарье — начиная от первых экспедиций более 40 лет назад и до масштабных раскопок в районе Богучанской ГЭС, где сотрудничали с Академией наук. Работали в окрестностях Красноярска и на самом Севере — на Подкаменной Тунгуске, Нижнем Енисее. Часто сотрудничали с коллегами, например, с Эльгой Борисовной Вадецкой на КАТЭКе.

Экспедиции были регулярными, за исключением последних лет, когда стало сложнее с финансированием. Но если в целом — можно смело говорить о полусотне экспедиций. Все экспедиции запоминающиеся. Особенно те, что продолжаются годами, например, раскопки рядом с Красноярском — в пещере Еленева и на соседних памятниках. Они каждый раз дают новые интересные результаты.

— Можно ли сказать, что Ваши археологические работы дали серьёзные научные результаты?

— Думаю, да. И дело тут не в нашей какой-то особой исключительности, а скорее в самой ситуации. Затопление территорий Красноярской и Богучанской ГЭС сделало наши исследования практически уникальными — наши данные иногда остаются единственными.

Когда памятники включают культурные горизонты всех эпох, появляется возможность получить целостную картину развития культур на протяжении последних 15 тысяч лет. Благодаря сотрудничеству со смежниками — такими, как палеогеографы, палеозоологи и другие — мы можем восстанавливать даже климатические особенности древнего прошлого.
Если оглянуться назад, можно смело сказать: несмотря на то, что мы начинали в музее, а не в Академии наук, мы получили значимые результаты. Наши предшественники тоже говорили, что краеведческий музей и его отдел археологии добивались результатов, сопоставимых с академическими центрами.

Конечно, есть доля преувеличения — нам трудно сравниться с крупными центрами, где десятки сотрудников, например, с Новосибирским институтом археологии. Но результаты наших экспедиций и исследований вполне на уровне современных научных требований. Жаловались ли мы когда-нибудь? Нет, пожалуй, не приходилось.

— В одном из интервью Вы говорили, что хотели бы оказаться в каменном веке. Вам удалось испытать это на практике?

— Предметы эпохи каменного века мы находим постоянно. Но однажды удалось попробовать себя в роли первобытного человека — пусть всего на несколько дней во время экспедиции на Казачинском пороге.

Я попытался вжиться в роль древнего человека: уединиться, построить жилище, развести огонь без спичек — с помощью трения, как в древности. Хотелось почувствовать, насколько это всё сложно на практике, несмотря на теоретические знания. Рядом работали молодые ребята, которые тоже хотели «примерить шкуру» древнего человека: они сами делали каменные орудия, лепили глиняные сосуды.

Это было очень интересно, но, к сожалению, времени на такие эксперименты всегда не хватает. Всё-таки мы живём в очень динамичном мире: объёмы работ огромны, и к тому же требуется готовить отчёты, которые потом сдаются на вечное хранение — в Институт археологии и другие места. Поэтому такие «эксперименты» получаются редкими и кратковременными.

— Вы многие годы работали со школьниками. Это беспокойная и ответственная работа. Зачем и что Вам это дало?

— Всё началось в студенческие годы. Тогда я сам только начинал осваивать археологию и буквально открывал для себя мир науки с нуля. Вокруг были такие же студенты и школьники из археологических кружков. Постепенно втянулся в педагогическую работу — сначала на общественных началах, потом на более профессиональном уровне. Школьники становились нашими помощниками и единомышленниками. Многие из них участвовали в экспедициях и составляли костяк наших команд. Они увлечённые, энергичные, с ними интересно работать.

До сих пор мы с ними встречаемся, почти полвека спустя. Это по-настоящему тёплое общение. Они остаются единомышленниками, даже если ушли в другие профессии. Да и когда ты готовишь для них занятия, лекции, семинары, ты сам растёшь как педагог и исследователь. Это процесс взаимного роста — и для них, и для тебя.

— А были среди Ваших учеников настоящие «звёздочки»?

— Конечно. Если говорить о тех, кто пришёл в профессию археолога, вот, например, Александр Вдовин — он пошёл по этому пути ещё со школьных лет. Из школьников — Олег Карнаев. Он начинал с кружка, а потом стал известным специалистом. Павел Владимирович Мандрыка — сейчас доктор наук, профессор, а начинал семиклассником в нашем школьном кружке.

Но «звёздочки» бывают не только среди тех, кто выбрал археологию. Например, Надя Комлева — не археолог, но невероятно энергичный человек. Она училась на физмате, успевала утром приготовить завтрак для всей экспедиции, сбегать на экзамен, потом вернуться и приготовить обед. Сегодня она живёт в Москве, но может приехать за тысячу километров ради встречи с бывшими товарищами по кружку. Вот такие люди для нас тоже звёздочки.

Многие наши воспитанники выбрали другие профессии, но они по-прежнему остаются частью этой романтической археологической «ауры».
— Вы поддерживаете с ними связь?

— Да, конечно. Уже шутим, что у нас пошли «юбилеи пятидесятилетних». Мы так их и называем — «пятидесятники». Встречаемся, поздравляем друг друга. Это уже родные люди. Все, кто начинал с нами и участвовал в первых экспедициях и кружках, до сих пор сохраняют тёплые отношения, дружат, встречаются. Это, конечно, вдохновляет и создаёт особую «ауру» вокруг всего нашего сообщества.

— Помимо полевой археологии, Вы активно участвовали в конференциях, съездах, научных форумах. Что для Вас значили эти мероприятия?

— Таких мероприятий было немало. Причём всё началось со школьных конференций. Например, я не упомянул ещё одного нашего бывшего школьника — Евгения Артемьева. Он пришёл к нам, когда обнаружил археологический материал возле дачи. Мы вместе съездили, посмотрели, и он тогда блестяще выступил на школьной конференции. Потом он на время пропал, но, когда вернулся, сказал:

«Мне было неудобно приходить без нового открытия».
А потом сообщил, что нашёл новую стоянку в правобережной части Красноярска. Мы срочно выехали, ведь стоянке угрожало разрушение из-за строительной техники. В итоге провели раскопки, спасли памятник. Позже он поступил на исторический факультет, стал не только студентом, но и деканом факультета, защитил кандидатскую, побывал во многих международных центрах. Вот так школьные конференции порой становились началом серьёзного научного пути.

— То есть школьные конференции тогда действительно были на высоком уровне?

— Конечно. Более того, сейчас, уже как эксперт, я могу сравнивать уровень подготовки тогдашних школьников и студентов. Мы проводили занятия в кружках минимум три раза в неделю, плюс обязательные полевые экскурсии по выходным.

Педагогические вузы могли позволить себе преподавать археологию всего один семестр, а у нас школьники получали знания, сопоставимые с вузовскими. Например, Антон Ямских, который с детства был окружён научной средой (его родители — доктора наук), стал победителем студенческой конференции вузов Сибири и Дальнего Востока в Иркутске ещё будучи школьником. Сегодня он кандидат наук, работает в области геологических исследований, уже с опытом работы за рубежом. Это тоже пример того, как археология повлияла на выбор жизненного пути.

— Что Вы обычно представляете на научных конференциях?

— В первую очередь —результаты экспедиций, это основа нашей работы. Но мы с коллегами не ограничиваемся только полевой археологией, активно занимаемся архивными исследованиями. Например, изучаем архивы таких личностей, как Иван Тимофеевич Савенков, о котором даже издали книгу. Его архивы — это тысячи страниц, полные уникальных, до сих пор неизвестных материалов. Так что помимо раскопок, мы открываем и архивные «кладовые».

Сибирский культурно-исторический фестиваль. Сергей Комарицын, Николай Макаров, Сергей Фокин, Станислав Дробышевский. 2023. Фото: Евгения Полякова

— Много лет при музее работает «Красноярский археологический клуб». Вы были одним из инициаторов этого собрания. Как он появился и какие перспективы Вы видите в этом неформальном объединении?

— Клуб появился в ответ на запрос времени — на желание общаться в кругу единомышленников. Всё началось в те времена, когда в Красноярском крае археологов можно было пересчитать по пальцам — Роман Викторович Николаев, Николай Владимирович Нащёкин, Николай Иванович Дроздов… Они тогда фактически были одиночками.

Потом их ученики начали разъезжаться по краю, создавать свои кружки, объединения. И тогда возникла идея клуба, чтобы уйти от «замкнутого круга», от провинциального одиночества и наладить обмен опытом. Всё-таки, как я говорил, в вузах археологии мало, а век живи — век учись. Сначала это было просто общение, потом появились самостоятельные экспедиции, начались обсуждения результатов, серьёзные обобщения.

Сегодня, благодаря новым технологиям и помощи информационного отдела музея, мы можем приглашать коллег из Москвы, Санкт-Петербурга, сибирских городов. Такой формат общения позволяет быстро расти профессионально. И я уверен, что клуб будет жить дальше, несмотря на мелкие сложности. Они есть всегда, но это рабочие моменты.

Заседание Красноярского археологического клуба. 2018

— В последние годы Вы опубликовали несколько книг. Публикации для Вас — это подведение итогов или возможность оставить след в науке?

— Есть такая фраза: «Не наследить, а оставить след». Вот книга — это как раз тот «след». Она остаётся навсегда, твоя точка зрения зафиксирована, и она не исчезнет с уходом исследователя. Даже спустя время к ней можно вернуться, потому что постоянно накапливаются новые источники, появляются новые подходы. Наука вообще без дискуссии не существует, а публикации дают возможность эти дискуссии продолжать.

Часто бывает, что исследователи не успевают публиковать всё, что накопили — просто не хватает времени из-за текущих дел. Но если материал не опубликовать, его могут просто забыть. А если ты его осмыслил, представил — это уже вклад в науку. Особенно если речь идёт об археологических материалах из районов, где раньше никто не работал или работал недостаточно.

Публикации наших полевых исследований и архивных материалов — это не просто отчётность, а возможность поделиться открытиями с коллегами, которые в свою очередь могут добавить что-то новое. Вот буквально вчера я встретился с одним молодым археологом — Анатолием, уверен, он станет известным учёным. Он нашёл потомков археолога Чернявского, который работал с нашим музеем в Ачинске. Это может стать началом нового витка исследований, как в своё время у меня были встречи с сыном Ауэрбаха и дочерью Карцева. Все эти связи важны.

Если мы не зафиксируем новые открытия, они могут исчезнуть вместе с нами. А знания должны сохраняться и передаваться дальше, накапливаться, как слоистый пирог.
— Осенью 2025 года в Красноярске будет проходить Всероссийский археологический съезд. Вероятно, это подарок к Вашему юбилею?

— Конечно, это своего рода подарок. Археологический съезд такого масштаба проходит у нас впервые за всю историю Красноярска. Это отличная возможность представить свои материалы, книги, поделиться наработками. Тем более ожидается до тысячи участников — специалисты высочайшего уровня со всей страны. Как говорится, на других посмотреть и себя показать! Я тоже заявился с докладом, хотя, честно скажу, это было непросто — строгие требования к срокам, объёму. Но всё подготовил, доклад представлю. Естественно, тем много — придётся побегать между секциями, чтобы успеть и на темы по истории, и по эпохам, которыми мы занимаемся. Но это нормально для крупного форума.

— Какие у Вас планы на ближайшие годы?

— Ближайшие годы я как раз планирую заняться публикацией накопленных материалов. У нас есть памятники, которые можно назвать уникальными и даже опорными — аналогов у нас нет. Некоторые уже затоплены, другие разрушены. Поэтому хочется довести до ума собранные материалы — нужно лишь время, чтобы их оформить, проиллюстрировать и подготовить к изданию. Такова судьба любого археолога со стажем — у каждого есть целый архив неопубликованного. Хочу это всё успеть. Говорят, если ум готов, идеи приходят сами. Главное — не останавливаться.